Один фотограф страстно хотел стать великим.

Но снимать, как великие, у него не получалось — свет не слушался, момент не ловился, а кадр упрямо оставался просто кадром.

Тогда он решил хотя бы встать рядом с ними на полке.

У Картье-Брессона он одолжил лужу и прыжок. У Дуано — романтическую пару и вечность их объятий. Из костюмерной — шляпу двадцатых и чемодан с чужим прошлым внутри. Из фоторедактора — чёрно-белую благородную патину, под которой не видно швов.

— Прыгай! — Беги! — Шляпу выше — как будто её сейчас унесёт ветром чужой биографии! — Чемодан ниже — тяжелее, тяжелее, как будто в нём настоящая разлука! — Отлично. Теперь ещё раз. Только теперь — естественнее.

После двадцатого дубля фотограф посмотрел на экран и просиял, как человек, впервые увидевший своё отражение в витрине музея:

— Ну вот. Теперь я почти рядом с великими.

Прохожий заглянул через плечо — молча, дольше, чем требовала вежливость.

— Рядом — да, — сказал он наконец. — Только не в истории фотографии. В списке использованной литературы. Мелким шрифтом, внизу страницы, где никто не читает.

Фотограф нахмурился, но не сдался:

— Зато зритель сразу вспомнит Картье-Брессона! Вспомнит Дуано!

— В этом и беда, — ответил прохожий. — Великих он вспомнит. Отчётливо, с благодарностью, надолго. А тебя? Тебя он забудет раньше, чем дойдёт до соседнего зала.

Фотограф долго молчал. Потом наклонился к подписи под снимком и вывел аккуратным почерком:

«Оммаж мастерам».

И в этот момент бездарность совершила своё главное превращение: она объявила заимствование не слабостью, а жанром. Не кражу — диалогом. Не пустоту — цитатой.

С тех пор она вешает свои лужи в те же залы, где висят чужие, и рассчитывает, что зритель, узнав чужой почерк, примет узнавание за восхищение.

Мораль: Бездарность не назначается со стороны — ни критиком, ни историей, ни прохожим у витрины. Она назначается изнутри, тем самым жестом, каким человек выбирает

приобщиться к величию: не трудом, а присвоением; не голосом, а маскировкой под чужой голос. Мир лишь фиксирует то, что автор уже решил о себе сам, — в тот момент, когда предпочёл лужу Картье-Брессона собственной, ещё не найденной.

Бездарность цитирует великого не затем, чтобы сказать своё, а затем, чтобы чужой свет упал на её пустое место и хоть на мгновение сделал его видимым.

= Лужа отражает небо — но остаётся лужей. Вот.